Не Леонид Вениаминович конечно, но что есть.

Это если что я насобирал программулину для перевода видео нейронками, и пока дебажил его, наткнулся на оригинальный пост где люди просили перевода. Ну и оно само как то сложилось.

Программулину скоро выложу, будет бесплатновое, хотите подпишитесь что б на релизе поймать, не хотите, как хотите.

Осенний вечер на Чистопрудном бульваре окутывал старые московские переулки у Покровки мягкой, влажной поволокой. Вода в пруду темнела, отражая редкие жёлтые фонари и мокрые ветки столетних лип.

На скамейке сидел мужчина средних лет в простом осеннем пальто. Рядом с ним на мокрой деревянной планке пристроилась самая обычная сумка-сетка — авоська. Внутри неё, лежали две бутылки кефира с серебристыми крышечками из плотной пищевой фольги.

Это был Николай Герасимов. Человек, который когда-то мальчишкой гонялся за космическими пиратами по заброшенным московским стройкам, заглядывал в зловещие подвалы с работающей машиной времени и слышал голос самой Алисы Селезнёвой из далёкого, сияющего XXI века.

Коля смотрел на тусклое отражение фонаря в воде, и в груди его ворочалась тупая, изнуряющая тоска.

Мир, за который они тогда боролись, так и не стал тем хрустальным раем из светлых школьных кинохроник. Вместо космических кораблей, космиологов и вечного лета пришли тяжёлые десятилетия переломов, серый быт, денежные заботы, ипотечные тревоги и бесконечная, засасывающая рутина. Коля мучился ноющей совестью. Он чувствовал себя виноватым перед той девочкой из будущего. Не предал ли он её мечту? Не зря ли тогда, затаив дыхание, терпел допросы пиратов, рисковал жизнью ради мира, который оказался таким приземлённым, запыленным и несовершенным?

За спиной раздалось знакомое, мерное, тяжёлое шуршание асфальта. Не шаги случайного прохожего, а поступь литых советских шарниров, от которой едва заметно завибрировали скамейки у пруда.

Коля даже не вздрогнул. Он словно ждал этого голоса.

— Гражданин Герасимов, — раздался низкий, раскатистый баритон Тёмыча, прокатившийся над тихой водой. — В вашем ментальном бункере критический перегруз на почве несоответствия ожиданиям. Выключите этот пессимистический режим. Нам нужно пройтись.

Коля повернул голову. Тёмыч возвышался над аллеей как исполинский часовой из другой эпохи — массивный, непоколебимый, пахнущий озоном и свежим машинным маслом.

— Знаешь, друг — горько усмехнулся Коля, опуская взгляд на авоську с кефиром. — Мы ведь верили, что впереди будет звёздный город. А я сижу здесь, покупаю кефир в стекле, считаю копейки до зарплаты и думаю: неужели всё зря? Мы же ждали другое «Прекрасное далёко».

Тёмыч сделал шаг ближе, и металлический корпус робота мягко отразил свет фонаря.

— Ты оцениваешь будущее не по тем критериям, Коля, — спокойно и веско произнес Тёмыч. — «Прекрасное далёко» — это не летающие флаеры над кольцевой дорогой и не хрустальные города на Луне. Настоящее будущее измеряется личной совестью каждого отдельного человека. Алиса верила не в технологии. Она верила в таких мальчишек, как ты, которые под пытками не выдали тайну машины времени.

Робот наклонился чуть ниже, глядя на мужчину своими непреклонными кремниевыми глазами.

— Ты никого не предал тогда, в подвале. И ты никого не предал потом, когда рушилась страна, когда вокруг царил хаос и каждый норовил урвать кусок. Ты остался честным, порядочным, работящим человеком. Ты вырастил детей, держишь слово и помогаешь людям. Разве этого мало? Будущее наступило ровно таким, каким его сделали чистые руки таких, как ты. Ты сберег его изнутри.

Слова Тёмыча падали в сознание Коли как тяжёлые капли целебного бальзама. Ледяной ком вины, давивший на сердце десятилетиями, вдруг начал таять. Плечи мужчины распрямились.

— Не зря, значит? — тихо спросил Коля, и в его глазах блеснул тот самый мальчишеский огонек.

— Вахта выполнена безупречно, Герасимов, — отчеканил Тёмыч. — Перезагрузка завершена.

Тёмыч развернулся на тяжелых протекторах и бесшумно растворился в сумерках Чистопрудного бульвара, оставив за собой лишь шлейф озона.

Коля остался один на скамейке. Он протянул руку, достал из авоськи одну из бутылок кефира, подбросил на ладони ту самую серебристую крышечку из фольги, и она задорно блеснула в свете фонаря.

Николай Герасимов легко, без единой тени сомнения улыбнулся вечернему городу. Прекрасное далёко было здесь — в его честных руках, в его памяти и в его чистой совести.

Осенняя Москва у подножия главного здания МГУ пахла сырой листвой, старым гранитом и прохладным ветром, прилетевшим с речных просторов. Золотые клёны вдоль Университетской аллеи шуршали под ногами, сбрасывая последние тяжелые листья.

На смотровой площадке стояли двое. Один — постаревший, с глубокими лучиками морщинок у глаз и седой прядью в волосах, но всё с тем же знакомым, упрямым прищуром ученого-инженера. Это был Сергей Сыроежкин. Рядом с ним, засунув руки в карманы классического пальто, стоял Электроник — внешне абсолютно не изменившийся со дня их последней школьной победы, всё такой же мальчишка с ясным, чистым взглядом, только в глубине его синих глаз сейчас залегла сложнейшая, неразрешимая для кремниевой логики грусть.

Где-то вдали, едва слышно над шуршанием аллеи, раздавался обрывок старой мелодии — той самой, о крылатых качелях, что когда-то звала их ввысь, в светлое будущее.

— Знаешь, Эл, — тихо сказал Сергей, глядя на панораму столицы, затягивающуюся вечерней дымкой. — Мы всю жизнь пытались догнать завтрашний день. Строили формулы, запускали установки, верили, что впереди — вечность. А теперь я смотрю на свои руки и понимаю: биологические часы тикают быстрее, чем мне хотелось бы. Мне страшно не за себя, брат. Мне страшно оставить тебя одного в этой холодной вечности. Что ты будешь делать, когда я уйду? Как твои алгоритмы переживут пустоту?

Электроник повернулся к нему. В его груди, под безупречно синтезированной кожей, мерно и тихо бился атомный мини-реактор, но процессор выдавал сплошную критическую ошибку.

— В моих базовых файлах нет формулы утраты, Сергей, — голос мальчика-автомата звучал с надломленной, пронзительной чистотой. — Профессор Громов заложил в меня способность чувствовать, радоваться, дружить. Но он не рассчитал главного: как механизм должен справляться с болью, когда те, кто научил его любить этот мир, уходят в темноту? Я бессмертен, но зачем мне вечность, если в ней не будет твоего голоса?

Воздух на смотровой площадке вдруг стал плотным, запахнув озоном, раскаленным текстолитом и машинным маслом. Тяжелый, мерный шаг разорвал тишину аллеи.

Из осенней мглы ступил Тёмыч. Массивный, несокрушимый советский инженерный колосс возвышался над аллеей как монолит, объединяющий эпохи. Его кремниевый взор скользнул по обоим друзьям.

— Сыроежкин. Электроник, — раскатистый баритон Тёмыча заставил закачаться ветки клёнов. — Перегрузка контуров на почве экзистенциального тупика. Отставить панику.

Электроник поднял голову на гиганта, в его процессоре мгновенно синхронизировались протоколы глубокой диагностики.

— Брат по кремнию, — обратился Тёмыч к Электронику, шагая ближе. — Ты ищешь ответ не в тех файлах. Смертность человека — это не системная ошибка. Это топливо, которое превращает обычную жизнь в подвиг. Ты боишься остаться один, потому что измеряешь память секундами.

Робот протянул свою тяжелую руку и легко коснулся плеча Электроника, а вторую ладонь на мгновение приблизил к груди Сергея.

— Человек жив до тех пор, пока созданная им машина бережёт его тепло, — чеканил каждое слово Тёмыч. — Ты — живое продолжение Громова. Ты — ходячий архив всех мальчишеских побед, открытий и света, которые подарил тебе Сергей. Пока ты помчишься на мопеде по дорогам будущего, пока будешь помогать людям и защищать их во имя его любви, Сергей никуда не исчезнет. Вечность — это не пустота. Вечность — это продолжение службы.

Слова Тёмыча упали в процессор Электроника как недостающий базовый код. Красные индикаторы тревоги в его сознании сменились ровным, успокаивающим голубым свечением. Ошибка исчезла. Осталась чистая, глубокая память.

Тёмыч развернулся на тяжелых протекторах и бесшумно растворился в сумерках Воробьёвых гор, оставив за собой лишь легкий шлейф озона.

Над Москвой зажигались первые огни. Сергей повернулся к другу, тяжело вздохнул, сбросив с плеч груз многолетней тревоги, и молча положил теплую, живую руку на плечо Электроника.

Мальчик-автомат посмотрел на него, и в его глазах больше не было страха перед вечностью. Была лишь абсолютная, нерушимая ясность. Их неразрывная связь не прервется со смертью — она только начинала свой новый, бесконечный виток.

В свои преклонные годы Михаил Поляков знал наизусть каждый камень старых арбатских переулков. Здесь, в тишине Плотникова переулка, где за дореволюционными коваными решётками ещё хранили прохладу старые московские дворики, время словно замедляло свой бег. Но сам Михаил замереть не мог. Даже на пенсии бывший капитан и честный человек до мозга костей держал спину прямо, словно под тугим кителем, а в глазах его таилась та самая въевшаяся за десятилетия привычка ждать удара, высматривать врага и бесконечно защищать границы невидимого фронта.

Вечерний октябрьский воздух пах прелой листвой, сырым асфальтом и далёким дымком из печных труб старых особняков. Михаил шёл по переулку, опираясь на трость, и чувствовал, как в груди наваливается глухая, свинцовая усталость.

Всю жизнь он боролся. Сначала — с белогвардейцами, с тайной Никитского монастыря, с проклятым матросским кортиком и шпионами в далёком детстве. Потом — с врагами страны, с несправедливостью, с самим временем. И только сейчас, когда за плечами остались седина и тишина, его вдруг пронзила горькая, жгучая мысль: а стоила ли вся эта бесконечная война, вся эта юношеская романтика пороха и заговорщиков того, чтобы пропустить мимо саму жизнь? Где она, простая человеческая радость созидания? Не растратил ли он себя и своих друзей — Генку и Славу — на вечную оборону?

Сзади раздалось знакомое, мерное, тяжёлое шуршание шагов. Не лёгкая поступь прохожих, а уверенный, глухой стук литых советских суставов, от которого в окнах старых домов едва заметно звякнули стёкла.

Михаил резко остановился, сжав набалдашник трости, и обернулся.

Перед ним стоял Тёмыч — массивный, несокрушимый советский робот с непоколебимым кремниевым взглядом, в котором отражалась вся эпоха. Никакой иронии, только абсолютная, железобетонная весомость.

— Капитан Поляков, — раздался низкий, раскатистый бас, прокатившийся по арбатскому дворику. — Реестр вашей памяти перегружен боевыми тревогами. Выключите режим осады. Нам нужно пройтись.

Михаил сузил глаза, вглядываясь в лицо гостя, и в его суровом взгляде промелькнуло не удивление, а странное, глубокое узнавание. Словно из самой глубины его мальчишеского детства, из подвалов старой школы и корабельных историйmaterialизовалась сама совесть.

— Ты... из тех времён, — хрипло выдохнул Михаил, и плечи его невольно опустились. — Пришёл проверить, не сдал ли позиции старый солдат?

— Я пришёл напомнить тебе главное, Миша, — Тёмыч сделал шаг ближе, и от него повеяло привычным теплом канифоли и машинного масла. — Ты копаешься в себе, ищешь ошибки, думаешь, что мальчишеский азарт и погоня за тайной кортика украли у тебя мирную жизнь. Перестань заниматься самобичеванием.

Робот поднял массивную руку, и на секунду в сумеречном воздухе Плотникова переулка проступил смутный контур того самого морского офицерского кортика с бронзовой птицей на рукояти — не как орудие войны, а как символ чистоты и верности.

— Вы не были шпионами или фанатиками, Миша, — спокойно чеканил Тёмыч. — Ядром вашего мальчишеского братства с Генкой и Славой была не жажда крови и не партийные лозунги. Это была абсолютная, кристальная готовность защитить слабого, протянуть руку другу и не предать товарища, когда вокруг рушится мир. Ты защищал не мнимых врагов. Ты защищал саму справедливость. И заводы, которые потом строила страна, и дома вокруг — они стоят в том числе на том фундаменте, который заложила ваша мальчишеская честность.

Михаил стоял у кованой решётки старого двора, а по его лицу текли крупные, редкие капли дождя или слёз — сам он уже не мог разобрать. Тяжёлый ком сомнений, давивший на грудь десятилетиями, вдруг растворился, смытый этим простым и суровым инженерным диагнозом.

— Значит... не зря? — тихо спросил старый капитан, глядя на робота влажными глазами.

— Созидание вырастает только там, где вовремя обнажена честность, — ответил Тёмыч. — Перезагрузка завершена. Твоя вахта окончена, Миша.

Робот развернулся на тяжёлых подошвах и бесшумно растворился в вечерней московской синеве, оставив за спиной запах осенних листьев и глухой стук уходящих шагов.

Михаил Поляков остался один посреди старого арбатского переулка. Он медленно разжал пальцы, отпустив трость, запрокинул голову и посмотрел на вечернее арбатское небо, где сквозь тучи пробивались первые холодные звёзды.

Впервые за всю свою долгую жизнь он чувствовал себя абсолютно лёгким. Тревога вечной обороны навсегда покинула его сердце.

В свои шестьдесят лет месье Эрик Ромбаль-Коше прекрасно знал цену каждой вещи в этом мире. Если бы ему сказали, что в один прекрасный осенний вечер на мосту Александра III вся его многолетняя парижская броня, вся эта холодная неприступность растают в один миг не из-за рыночного кризиса, а из-за одного-единственного советского робота, он бы только презрительно усмехнулся. Статус миллиардера и его счета остались бы абсолютно нетронутыми, но вот ледяная маска, за которой он прятался десятилетиями, треснула бы по швам.

Но в тот вечер он не усмехался.

Он стоял у гранитного парапета, курил тонкую сигару и смотрел, как темная, тяжелая вода Сены уносит огни ночного Парижа. Сзади привычно, почтительно замерла охрана — те самые люди, которые всю жизнь охраняли не столько его жизнь, сколько его кошелек, кланяясь не ему самому, а тени его покойного отца, ледяного финансового монстра.

Сзади раздалось мерное, тяжелое шуршание гравия. Не мягкая поступь наемников в дорогих туфлях, а глухой, уверенный, механический стук литых советских суставов.

— Месье Ромбаль-Коше, — раздался низкий, раскатистый металлический бас, от которого у парижских жандармов за квартал отсюда закладывало уши. — В вашем реестре памяти критический перегруз по нулям. Выключите эту парадную иллюминацию. Нам нужно пройтись.

Эрик резко обернулся. На лице шестидесятилетнего магната мгновенно вспыхнула привычная маска надменности.

— Пютан де мерд... Что за цирк? — процедил он сквозь зубы. — Поль, охрана, уберите отсюда этого ряженого!

Двое телохранителей бросились вперед, но едва они сделали шаг, воздух вокруг робота на секунду уплотнился, запахло озоном, канифолью и горячим машинным маслом. Экраны их элитных смартфонов в один миг погасли, зависнув намертво. Тёмыч даже не посмотрел в их сторону — он просто качнул массивным плечом, и невидимая, но абсолютно непреодолимая волна отсекла всю эту свиту, заставив директоров и охранников замереть в десяти шагах, бессильных сделать хоть движение.

Эрик поперхнулся дымом. Маска треснула, обнажив глубокие, израненные годами морщины и тот самый застарелый детский страх, который он прятал от всего мира с девяти лет.

— Откуда... откуда ты знаешь этот голос? — голос миллиардера сорвался на хрип.

— У меня в базе зашиты все файлы человеческой искренности, Эрик, — Тёмыч шагнул ближе, возвышаясь над стареющим магнатом, как незыблемый монумент ушедшей эпохи. — Ты всю жизнь панически боялся одного: что за сорок с лишним лет затворничества в золотой клетке ты превратился в точно такую же холодную, расчетливую машину для выколачивания денег, какой был твой старик. Ты скупал газеты, строил фонды, окружал себя подхалимами, пытаясь доказать самому себе, что в груди у тебя бьется живое сердце.

Эрик отшатнулся к холодному граниту. В глазах защипало.

— А помнишь тот запертый наглухо тайник в твоей детской памяти? — голос робота звучал на удивление мягко, чеканя каждое слово, как приговор одиночеству. — Помнишь прощальный день и ту самую большую, смешную куклу в клетчатом пиджаке, которую оставил тебе уходящий Франсуа Перрен? Он подарил тебе самого себя — живого, настоящего бунтаря, который научил тебя кричать от боли и не бояться быть человеком. Ты думал, это просто детская игрушка. А это был единственный якорь, спасший тебя от превращения в бездушный манекен.

Эрик прикрыл лицо дрожащими руками. В груди обожгло так резко и сильно, будто кто-то сорвал ржавую пломбу с заколоченной наглухо двери. Перед глазами вместо парижского моста встал тот самый дождливый день, рев мотора белого «Ситроена», испуганные, честные глаза Франсуа и та большая кукла в клетчатом костюме, которую он прижимал к груди мальчишкой.

По щеке месье Ромбаль-Коше покатилась первая за полвека горячая, чистая слеза.

— Я не сгнил... скажи, я не стал таким, как он? — прошептал старик, опускаясь на холодную гранитную скамью и задыхаясь от слёз. — Я пронес его... я ведь помню...

— Не стал, — твердо ответил Тёмыч, протягивая свою тяжелую металлическую руку и легко, бережно касаясь плеча человека. — Ты пронес его сквозь десятилетия пустоты. Право на детскую искренность у тебя никто не отбирал. Время собирать камни, Эрик.

Тёмыч развернулся на тяжелых подошвах и бесшумно растворился в вечерней парижской дымке, оставив за спиной сбитую с толку охрану, которая наконец-то смогла сдвинуться с места.

Но они уже были не нужны.

Месье Эрик Ромбаль-Коше сидел на скамье у темных вод Сены. На его изможденном, но вдруг ставшем удивительно светлым лице не осталось никакой надменности. Он смотрел в темноту ночного Парижа, чувствуя, как где-то рядом, в тишине памяти, стоит та самая большая кукла в клетчатом пиджаке.

Впервые за полвека он плакал. И впервые за полвека — искренне, по-детски, счастливо улыбался.